Инструменты пользователя

Инструменты сайта


прелюдия

Фёдор Раззаков

Алла Пугачёва: По ступеням славы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРЕЛЮДИЯ

Эта история началась в Москве сразу после войны. На одной из шумных вечеринок судьба свела вместе двух молодых людей: 28-летнего Бориса Пугачёва и 24-летнюю Зинаиду Одегову. Симпатия друг к другу у молодых людей возникла сразу, тем более что оба были бывшими фронтовиками: он служил в разведке, она — в зенитной батарее. Как признается позже сама Зинаида, Борис практически сразу завоевал её сердце, поскольку был человеком жизнерадостным и активным.

В 1947 году молодые поженились и стали жить в тесной комнатке жениха на Качановке (был такой район возле нынешнего метро «Аэропорт». Там у них родился первенец Геннадий. Счастью супругов не было предела. Особенно сильно радовался отец новорождённого, который всегда мечтал о наследнике. Однако счастье было, увы, недолгим. Мальчик родился крайне болезненным и прожил всего лишь несколько месяцев. Только молодость помогла супругам пережить это горе. Да ещё то, что вскоре после смерти первенца они сменили место жительства: из квартиры, где все напоминало о сыне, они переехали в двухэтажный деревянный дом N14 в Зонточном переулке, что неподалёку от метро «Таганская». Эти двухкомнатные хоромы им удалось заполучить благодаря стараниям Бориса, который работал начальником средней руки в обувной промышленности. А. Беляков пишет: «Пугачёвы представляли собой почти идеальную пару. Зинаида Архиповна была по тем временам большой модницей и хорошо шила — машинка „Зингер“ часто стрекотала по вечерам. (Сейчас даже пожилым людям трудно вспомнить такие семейные вечера без телевизора.) А Борис Михайлович, как только выдавался свободный день, мчался на рыбалку. Он возвращался с лещами или плотвичкой и радостно провозглашал с порога: „Сейчас мы эту рыбёшку уконтропупим!“ (У него, надо заметить, было два любимых словца — вот это самое „уконтропупить“ и ещё одно, загадочное, — „аляфулюм“. Борис Михайлович говорил: все будет аляфулюм, что означало — все будет хорошо, классно, клево.)».

Поскольку глава семейства служил пусть небольшим, но начальником, его зарплаты вполне хватало, чтобы прокормить семью. Поэтому его супруге выпала роль домохозяйки. И ещё родящей матери. С момента смерти первенца не прошло и года, как она опять забеременела. Когда она сообщила об этом мужу, тот торжественно провозгласил: «Обязательно будет мальчик. Я это чувствую». Но чутьё подвело будущего папашу — на свет родилась девочка. Это случилось в пятницу, 15 апреля 1949 года. Ребёнка назвали Аллочкой в честь любимой актрисы Пугачёвых звезды МХАТа Аллы Тарасовой.

Узнав о рождении дочери, Борис Михайлович поначалу расстроился. Но потом прикинул, что жизнь впереди длинная, и повеселел: понял, что мальчика они с женой ещё успеют «отковать». И не ошибся. Спустя ровно год после рождения Аллы Зинаида родила ещё одного ребёнка — пацана, которого нарекли Евгением. Дочь унаследует характер отца, а сын — матери. И ещё одно удивительное совпадение, связанное с тем, что отец, дочь и сын родились практически в одно время: Евгений — 7 апреля, Борис Михайлович — 12-го и Алла — 15-го. Потом и саму Пугачёву «апрельские» люди будут преследовать всю жизнь: и третий муж Евгений Болдин, и лучший друг, автор большинства её шлягеров Илья Резник…

Здесь мы на некоторое время прервёмся, чтобы развеять одно заблуждение. Спустя много лет, когда героиня этой книги станет суперзнаменитой, про неё начнут ходить самые разнообразные легенды. Одна из них — о её незаконнорождённости. Скажем прямо, выглядит она похлеще иных бразильских сериалов. Судите сами.

Согласно этой версии отцом Аллы Пугачёвой был не Борис Пугачёв, а совсем другой человек — Иосиф Бендецкий. Этот человек якобы познакомился с Зинаидой Одеговой в 1942 году на фронте, где они выступали с концертами в составе фронтовых бригад. Несмотря на то что у Иосифа была жена и маленький сын, Зинаида влюбилась в черноволосого, спортивного мужчину и вскоре забеременела. Однако, чтобы не подставлять любимого, девушке пришлось срочно искать себе мужа. Им стал тяжелораненый лётчик, который вскоре скончался. Причём умер он аккурат накануне рождения на свет девочки, которую назвали Аллой.

Между тем «добрые люди» успели донести жене Бендецкого о рождённом на стороне ребёнке, и возмущённая женщина рассталась с мужем-гулёной. Бендецкий переехал к Зинаиде и прожил с ней в гражданском браке несколько лет. Затем между ними пробежала чёрная кошка, и они расстались. Вот тогда на горизонте и возник Борис Пугачёв. Что было дальше, понятно.

Прямо скажем, история душещипательная. Но явно высосанная из пальца. Ведь если Алла Пугачёва родилась в 1943 году, то тогда вся её официальная биография идёт насмарку. Выходит, в школу она пошла в 1950 году, а не в 56-м, и «музыкалку» закончила не в 68-м, а на шесть лет раньше. Но позвольте, чем же тогда она занималась в эти «пропущенные» годы? Ведь это не шутка — целых шесть лет! Можно предположить, что свидетельство о рождении родителями было каким-то образом подделано, но как быть со школьными аттестатами? Их подделать в те годы было просто нереально. Так что история про Иосифа Бендецкого выглядит явной выдумкой. Хотя и отрицать того, что Бендецкий и Одегова не были знакомы, тоже нельзя — этому есть множество свидетелей. Но одно дело знакомство и совсем другое — незаконнорождённый ребёнок. Но вернёмся в начало 50-х.

Поскольку муж целыми днями пропадал на работе, воспитанием детей занималась Зинаида Архиповна. Трудно сказать, кем она хотела видеть своего сына, но в отношении дочери мечта у неё была одна — чтобы та стала артисткой (сама Зинаида ею стать так и не смогла, хотя на фронте, в концертной бригаде была на хорошем счёту и считалась лучшей певицей). Поэтому с раннего возраста Аллу приучали к музыке. Девочке было всего пять лет, когда к ней пригласили учительницу музыки. А в шесть лет у Аллы состоялся дебют на сцене, причём не где-нибудь во Дворце пионеров или районном ДК, а в Колонном зале Дома Союзов. Зинаида Архиповна вспоминает: «Аллочка шла на концерт в Колонный зал спокойно, а как увидела заполненный зал, побледнела, спряталась за кулисы — росла застенчивой, но я сказала: „Надо, Алла. Ты уже большая“ — и она вышла. Она у нас сразу была большой, хотя брат её появился, когда ей был всего годик. Так большой и осталась…».

В семь лет Аллу отдали в музыкальную школу N31 при училище имени Ипполитова-Иванова, а её брата Евгения (Жекуху, как она его называла) — в фигурное катание. Мать только и успевала — отвести-забрать одну, потом — другого. Но она не жалела. Сын больших успехов на поприще «фигурки» не показывал, но вот дочь наоборот — была очень талантливой. Стоило ей только сесть за фортепиано и заиграть, как душа матери оттаивала и она понимала — не напрасны её хлопоты. Хотя отец порой жалел дочь, видя как «мучает» её мать. (Зинаида Архиповна раскладывала на полированной крышке фортепиано десять спичек и дочь должна была сыграть одно и то же упражнение десять раз, перекладывая по одной спичке справа налево.) В такие минуты Борис Михайлович взрывался: «Она не будет музыкантом! Она будет официанткой!» Но, слыша эти крики, сама Алла страшно пугалась: она боялась стать официанткой — толстой тёткой с подносом из столовой, что находилась неподалёку от их дома.

Между тем Алла росла застенчивой лет эдак до семи. Потом она пошла в школу, и характер у неё стал куда жёстче и целеустремлённее. По её же словам, отец воспитывал её как мальчишку. Да это и понятно: в те тяжёлые годы было не до сантиментов и гораздо легче было тем детям, кто умел за себя постоять в дворовых баталиях. Вот Борис Михайлович дочь и учил: спуску никому не давай, чуть что — бей первой. Она и била: когда первой, когда — второй, но спуску никому не давала. Как говорится, «в тыкву могла закатать» любому. Ей даже кличку во дворе дали соответствующую — Фельдфебель. Когда кто-то из ребят позволил себе грубую шутку насчёт отца Аллы (посмеялся над его искусственным глазом), так Пугачёва подошла к шутнику и со словами «Сейчас ты узнаешь, как жить без глаза» врезала ему кулаком по лицу. И больше подобных шуток никто из дворовой ребятни уже не отпускал. Был у них в округе жиган Джага, так даже с ним Алла умудрялась быть на равных. Из дворовых мальчишек она больше всего дружила с тремя: Гариком, Витьком и Санычем.

А в школе (N496, что в Лавровом переулке) у Пугачёвой было другое прозвище — Шая. У них в классе учились четверо рыжих, и один из них был похож на неё. Его обзывали Шая. Его все кому ни лень обижали, и только Алла защищала. Поэтому сначала её прозвали «Шаева защитница», а потом сократили до Шаи.

Училась Пугачёва на «отлично». Единственную четвёрку с минусом она получила в шестом классе за контурную карту. Так это её так задело, что она просидела за этой картой целую ночь и уже на следующий день заработала пятёрку с плюсом. Правда, в 8-м классе её успеваемость снизилась — приближались экзамены в главной школе, музыкальной.

Вспоминает А. Пугачёва: «Я, конечно, не знала, что буду артисткой. И, наверное, из-за того, что я даже об этом и не мечтала, — как-то воображала себя ею. Внешность была — да, уникальная… Рыжая, очки круглые, коса-селёдка… Ужас, ужас. И все равно казалось… И это мне давало возможность быть лидером в классе. В кого-то могли влюбиться, они были красивее, все это знали. Были усидчивее. Но я была лидером. Была круглой отличницей. Мне сидеть за партой было не так интересно, как отвечать урок. Это был для меня зрительный зал. И если я не знала чего-то — это было для меня просто ужасно. Как забыть слова на сцене. И все равно, если бы я даже поскользнулась и упала перед всем классом, я сказала бы „Ап!“. Потому что мне нельзя было иначе. Все знали, что я могу выкрутиться из любого положения. Я всегда все знала. И только иногда я специально не выучивала урок. Нельзя же всегда положительным героем выходить: я чувствовала, что это может наскучить классу…».

О том, какой Пугачёва была в музыкальной школе N31, вспоминает её одноклассница Л. Титова: «В 13 лет Алла была худенькая, замкнутая, но достаточно яркая внешне, симпатичная: с медно-рыжей блестящей косой, не красилась, носила очки. Мы часто выступали нашим ансамблем, играли увертюру из „Детей капитана Гранта“. Алла была очень способная и могла бы стать хорошей пианисткой, но она не любила часами просиживать за инструментом — не хватало терпения. Потому, наверное, увлеклась эстрадой. К классу седьмому в ней пропала замкнутость, она прямо-таки переменилась, стала шумная, артистичная, у неё появился шарм. Уже тогда она сочиняла песни, постоянно пела, хотя голосок был слабенький…»

Как и все девчонки её возраста, она мечтала о большой и светлой любви. Но в отношениях с кавалерами ей не везло. Однажды собралась пойти в кино с одним мальчиком, полдня готовилась, но все испортила родная бабушка Александра Кондратьевна. Когда мальчик зашёл за Аллой и они уже направлялись к двери, бабушка внезапно спросила внучку: «Аллочка, ты тёплые штаны надела?» Внучка в слезах убежала прочь.

В другой раз все испортила мама. Алла тогда встречалась с мальчиком по имени Сева, но, когда Зинаида Архиповна узнала об этом, запретила дочери даже думать об этом: «Рано тебе ещё!» Пугачёва обиделась на мать и даже убежала из дома. Ночь она провела на Курском вокзале. Видимо, впечатления от этой ночёвки у неё остались не самые радужные, поэтому домой под утро она вернулась «шёлковая».

В 13 лет Алла Пугачёва впервые взяла в руки сигарету: видимо, хотелось ни в чем не уступать мальчишкам. Тогда же её стала преследовать жуткая аллергия. «Я ничего не могла надеть, кроме чёрного. Это было ужасно. Школьная форма меня как-то спасала. Но не та, которая продавалась в магазинах. Приходилось подыскивать какой-то специальный материал и шить у портнихи. Каждый лоскуток проверяли — нет ли у меня на него аллергии. Как правило, от зеленого, красного, голубого меня начинало трясти. Надену платье, пять минут похожу — и впадаю в полуобморочное состояние, голова холодным потом покрывается.

Сколько врачей вызывали! Они заявляли, что это, конечно, аллергия, но какая — непонятно. Я все время говорила: «Мама, вот если б можно было стать знаменитой и поехать в другую страну, хоть на край света, чтобы вылечиться, как бы я была счастлива». Мама плакала и отвечала: «Ничего, девочка. Можно и из чёрного кофточку сделать!»

И стала я свои чёрные вещички носить так, чтобы все думали, будто у меня полно нарядов, но я их просто не хочу надевать. Учителя спрашивали: «Что ж ты на вечер в такой одежде пришла?» Знали, что у меня родители достаточно обеспеченные. Так я ещё порву на себе что-нибудь нарочно. Пусть все думают: какая же неряха, ведь может прилично одеться, а вон что на себя нацепила. Это была первая и самая сложная роль в моей жизни — изображать взбалмошную, счастливую и богатую…»

Поздней весной 1952 года отец Аллы совершенно случайно очутился в посёлке Новоалександровский близ Клязьминского водохранилища и настолько был потрясён тамошними местами, что решил этим же летом снять здесь какой-нибудь домик, чтобы жена и дети могли отдохнуть вдали от городской пыли и суеты. Правда, для Аллы этот отдых был половинчатым: мама заставляла привозить в деревню и пианино «Циммерман», на котором дочь усердно разучивала гаммы в перерывах, а то и во время деревенских игр. Последние иной раз были весьма рискованные. Например, однажды брат Алла приехал в деревню чуть позже сестры и, к своему ужасу, увидел, что по деревне бегает… негр в белом саване и чалме. Приглядевшись, Женя увидел, что это не кто иной, как… его родная сестра.

На этом придумки Пугачёвой не кончились. В другой раз она решила сделать из брата… девчонку. Его переодели в платье, наложили макияж, на голову водрузили мочалку, должную заменить парик. И в таком виде Пугачёва отправила братца к своему тогдашнему кавалеру — студенту МАИ Диме Страусову — под видом своей городской подруги Нельки. Студент минут пять общался с гостьей, но так и не раскрыл мистификации: так искусно был закамуфлирован Евгений (ему даже полотенце под платье запихнули, чтобы имитировать грудь). Потом уже сам мистификатор не выдержал и раскрыл себя. Но история на этом не закончилась.

Пока её брат общался со студентом, Алла успела сходить к деревенским ребятам и нажаловалась им на свою подругу: дескать, не успела приехать, а уже отбивает у неё парня. Ребята приняли её беду очень близко к сердцу. И отправились «учить» заезжую вертихвостку уму-разуму. Вот как об этом вспоминает сам Евгений: «И вот мы идём — на повороте стот человек двенадцать. Одни отозвали Диму якобы по делу, а другие схватили меня и куда-то потащили. Я отбрыкиваюсь, кричу:

— Ребята, да вы что? Я, может, ещё удивить вас хочу.

— О, давай, удивляй! — заорали они.

Тут я косынку снимаю вместе с мочалкой.

Сначала была просто настоящая немая сцена. А потом мы все хохотали как сумасшедшие. Алла, конечно, радовалась больше всех…»

Не менее бурно протекала школьная жизнь нашей героини. Вот как об этом вспоминает один из её одноклассников — В. Штерн: «Алла легко могла надавать по шее мальчишке старше себя. В школе у неё были серьёзные проблемы с поведением: кнопки на учительском стуле, мел в воде, доска в воске. А во время Карибского кризиса (октябрь 1962 года. — Ф. Р.) она решила, что мы просто обязаны поехать к несчастным кубинцам. План был прост: под Аллиным предводительством мы на поезде добираемся до Ленинграда, а там тайно пролезаем в трюм корабля и плывём до Кубы. „Вот увидите, кубинцы нам будут очень рады!“ — повторяла она. Но нас сняли с поезда. Алла очень переживала…»

Тем временем в 1963 году в семью Пугачёвых пришла беда: арестовали их отца. Он к тому времени дослужился до должности директора Талдомской обувной фабрики и оказался замешан в каких-то махинациях. А в те годы Хрущёв объявил настоящую войну расхитителям социалистической собственности. О жёсткости этого курса говорит хотя бы такой факт: с ноября 1962 по июль 1963 года в СССР прошло более 80 «хозяйственных» процессов, на которых было вынесено 163 смертных приговора. Но Борису Пугачёву повезло: его прегрешения потянули всего лишь на три года, из которых суд ему потом скостил ровно половину. Срок он отбывал в колонии под городом Долгопрудным Московской области (кстати, всего в 5 км от дачи в Новоалександровском).

Пока отец сидел, Алла Пугачёва в 1964 году закончила обе школы: музыкальную и восьмилетку. Свидетельство об окончании «музыкалки» ей было выдано 23 мая 1964 года. В нем были следующие отметки: специальность — пять, хор — пять, ансамбль — пять, сольфеджио — пять, музыкальная литература — пять.

А в школьном свидетельстве значились шесть пятёрок: по пению, русской литературе, арифметике, рисованию и труду. Четвёрок было тоже шесть: по рускому языку, истории, алгебре, геометрии, естествознанию и физике. На «трояки» Пугачёва закончила географию, черчение, иностранный язык, химию и физкультуру.

Практически без проблем Пугачёва поступила в музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова, которое находилось… аккурат по соседству с её неказистым домиком в Зонточном переулке. Причём повела себя более чем странно: несмотря на то что все, кто слышал её игру на фортепьяно, сулили ей блестящее будущее пианистки, она выбрала дирижерско-хоровое отделение (руководитель — Владимир Андреевич Веденский).

Вспоминает Р. Рюмина (руководительница фортепианного отделения в музыкальной школе N31 ): «В 7-м классе Алла подошла ко мне: „Роза Иосифовна, можно я спою вам свою песню?“ У неё тогда папа, кажется, серьёзно болел. И Аллочка спела очень печальную песню. Стихи, музыку написала сама. Слов я, конечно, уже не помню. Но так была потрясена, что расплакалась. „Аллочка, почему же ты не играешь с таким чувством, с каким поешь?“ Поняла, что призвание её в другом. Посоветовала маме, чтоб отправляла дочку на дирижерско-хоровое отделение. „Ей надо петь, ставить голос!“ Мама очень обиделась на меня. Она же мечтала видеть дочь пианисткой. Но я смогла её убедить…»

На курсе Пугачёвой учились практически одни девушки, что её страшно раздражало: она любила общаться с мальчишками. Поэтому и в училище старалась дружить в основном с представителями сильного пола. Среди них был и Владимир Кричевский, который вспоминает следующее: «Мы с Аллой стали приятелями. В училище вообще духовики — в основном ребята — много общались с дружественным девчачьим дирижёрским отделением. Алла славилась своей коммуникабельностью и была завсегдатаем нашего знаменитого духового подвала. Там собирались студенты покурить, выпить вина. Чудный тогда продавался портвейн по рубль ноль две и „Родничок“ по 97 копеек. Алла тоже не отказывалась выпить. Мужики поигрывали в карты, иногда на деньги. Правда, кто-то попался, их отчислили, и карточные игры прекратились. А те, кто репетировал, стояли заодно на стрёме. Как идёт кто-нибудь из преподавателей, подавали сигнал трубой — фрагмент из какой-нибудь симфонии. Иногда нарочно переполошат всех и радуются. Там, в подвале, помнится, стоял большой бюст Мравинского. У него был очень большой нос. Об этот нос мы тушили окурки…

Алла очень хорошенькой не была, хотя копна волос, которые она всегда высоко начесывала, конечно, подкупала. И ещё Алла любила очень короткие юбки, хотя они ей не особенно шли. Вообще, она обожала выглядеть вызывающе. Романы у неё случались очень часто — то с одним студентом, то с другим. А поскольку мы с ней были просто друзьями, она о всех своих многочисленных увлечениях мне рассказывала, стихи читала, которые ей посвящали мужчины…»

Ещё одним корешем Пугачёвой в училище был Михаил Шуфутинский, который учился курсом младше Пугачёвой. Он рассказывает: «У Аллы была хорошая стройная фигура, ножки такие девчачьи, лицо в веснушках и копна рыжих волос, чуть ли не до пояса. Одевалась она очень эффектно, и мальчишки вовсю за ней ухлёстывали.

Алла часто бывала у нас дома, и бабушка каждый раз укоряла её за длину юбки: «Как можно ходить в таком виде?! Нельзя же так коротко!» — на что я с видом знатока отвечал: «Бабуля, ну если есть что показать — почему не показать».

Наша директриса Гедеванова слыла отпетой ретроградкой не только в музыке, но и в том, что касалось одежды учащихся: у кого из девчонок юбка чуть выше колена — могла не пустить на занятия или выгнать с урока, о джинсах вообще разговоров быть не могло. Пугачёвой доставалось больше всех.

Иногда мы с Аллой прогуливали занятия. Особенно не хотелось идти на академический хор. Занятия начинались в девять утра, а нас клонило ко сну. Поэтому после первого часа мы обычно сбегали. Шли или ко мне или к ней, она жила на Крестьянке, за сотым универмагом, почти у самого училища. Частенько, прогуливая занятия, спускались в подвал училища, там располагались классы для индивидуальных уроков. Просили кого-нибудь из отличников взять ключ на свою фамилию — отказать никто не мог, потому что я был авторитетом, — и начинали там джазовать. Я садился за рояль, кто-то приносил контрабас, Алла пела. Причём пела так хорошо, как поёт сейчас. Но тогда она исполняла песни на каком-то немыслимом полуболгарском, полуюгославском языке и по ходу придумывала такие словосочетания и приёмы, которых никто из нас, включая её саму, не знал. Однако получалось очень лихо, в такой ультрасовременной манере, к которой в Европе певицы пришли лет через десять. Мне страшно нравилось её пение…».

К слову, именно за эту ультрасовременную манеру ей уже тогда крепко досталось. Однажды она исполняла песню на стихи Леонида Дербенева про фабричную трубу, которая рухнула, и свидетелем этого пения стал кто-то из руководства училища. За неслыханный упадок нравов Пугачёву чуть было не отчислили. Мама пообещала, что ничего подобного впредь её дочь не позволит…

Несмотря на это, Алла твёрдо решила быть не дирижёром, а певицей. И хотя голос у неё тогда был неважнецкий, однако сценического шарма хоть отбавляй. Именно это в итоге и сыграло свою роль, когда 16-летнюю Аллу Пугачёву пригласили на первые в её жизни гастроли. Произошло это осенью 1965 года. Вот как она сама об этом вспоминает: «День был пасмурным. Шёл дождь. На первом же уроке получила двойку. И вместе со своей подругой убежала с занятий. Невезение продолжалось: в кино попасть не смогли. Дождь лил по-прежнему. Забрели в какой-то клуб. Шли на звуки музыки и попали в зрительный зал. Тихонечко заняли места и стали следить за тем, что происходит на сцене. Играл ансамбль. Из-за кулис вышла артистка в красных лакированных сапогах. Спела незнакомую песенку. Потом о чем-то долго говорила с руководителем. Ушла. Ансамбль снова начал играть. Вышла другая певица в таких же красных сапогах. И песню пела ту же самую.

Когда на сцене появилась пятая исполнительница в таких же красных сапогах и запела ту же самую песню, стало невыносимо смешно, и я рассмеялась. Руководитель ансамбля закричал, почему в зале сидят посторонние. От этого стало ещё смешнее, и вдруг неожиданно для самой себя я громко напела припев песни. И услышала:

— Если ты такая смелая, то давай выходи на сцену и пой!

— Я бы вышла, да вот сапог красных у меня нет!

В Москве тогда были очень модны такие сапоги. Я, как и все девчонки, тоже мечтала о них.

— А мы тебе дадим напрокат…

Появился азарт. Поднялась на сцену. Действительно, дали красные сапоги. И вот я на сцене. Вдруг стало как-то страшно. В зале темно. Огонь прожектора слепит глаза. Но отступать — не в моих правилах. Взяла дыхание и спела песню.

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Выучила, пока слушала других.

— Ну, иди!

Ушла. А через несколько дней получила почтовую открытку: «Нужно прийти на радио, на запись песни „Робот“. Той самой, которую пели тогда в клубе. Оказывается, руководитель ансамбля, он же автор песни (Левон Мерабов написал музыку, а стихи — Михаил Танич. — Ф. Р.), приглашал на следующий день исполнительницу для записи на радио. Получилось, что это был мой первый конкурс, и я на нем победила…».

Мерабов руководил ансамблем при известном эстрадном дуэте Александр Лившиц — Александр Левенбук. Этот дуэт в те осенние дни подготовил новую программу под названием «Пиф-паф» и искали в неё вокалистку. Надеюсь, читатель догадался, на ком они остановили свой выбор? Правильно, на Пугачёвой, с которой их познакомил Мерабов. Однако было сразу два «но»: чтобы отправиться с юной исполнительницей на гастроли, надо было выбить разрешение, во-первых, у её мамы, во-вторых — у руководства музыкального училища. Первой под усиленную обработку попала мама будущей гастролёрши.

Поначалу Зинаида Архиповна категорически отказывалась отпускать дочь к черту на кулички (гастроли должны были проходить в Перми и Свердловске), и никакие слёзные мольбы Аллы на неё не действовали. Не повлиял на мать и приход в их дом Левенбука, который клятвенно обещал, что лично будет присматривать за Аллой на гастролях. И тогда Алла использовала последний шанс: помчалась к дальним родственникам мамы — супружеской чете, которые некогда были артистами оперетты. Те немедленно позвонили Зинаиде Архиповне. И случилось чудо. Переговорив с ними, мать Пугачёвой положила трубку на рычаг и после короткой паузы произнесла: «Ну, что ж, подумаем». Но по её лицу всем стало ясно, что неприступная крепость пала.

Что касается руководителей училища, то в их отношении был избран ещё более хитрый ход. Было решено придумать Пугачёвой какую-нибудь болезнь, под которую можно было взять в учебном заведении академический отпуск. Ну, например, со зрением. В итоге 16 ноября 1965 года из-под руки мамы Пугачёвой на свет родилось заявление на имя директора училища Е. К. Гедевановой следующего содержания: «Прошу Вас дать академический отпуск моей дочери Пугачёвой А. Б., ученице 2-го курса дирижерско-хорового факультета, по состоянию здоровья — на 1965/66 уч. год».

Спустя несколько дней после этого Пугачёва отправилась на гастроли. Вот как она сама описывает их: «Мне выдали платье. Ядовито-зеленое. С огромным декольте на спине. Мама, как смогла, уменьшила этот вырез. И все-таки на сцене я старалась не очень демонстрировать свою спину зрителям. Радость от того, что я — артистка, невероятная! Да ещё за это платят деньги! Пела „Робот“. И ещё песню из репертуара Эдиты Пьехи — перед этой певицей я преклонялась, любила её и её песни. Наверное, смешно было смотреть на шестнадцатилетнюю тонюсенькую девчонку, которая выговаривает со значением: „На тебе сошёлся клином белый свет…“

Я сама себе аккомпанировала на рояле, и публика принимала меня очень хорошо. Каково же было моё удивление, когда перед последним концертом директор вдруг сказал мне: «Деточка! Мы возвращаемся в Москву. Советую тебе забыть о сцене — артистка из тебя не получилась. А что касается денег, то ты должна будешь внести в кассу…». И называет мне сумму. Оказалось, что концертное платье, которое так старательно ушивала мне мама, и туфли, которые я приобрела во время гастролей, значительно превышали сумму моего заработка.

С таким настроением я возвращаюсь в Москву. Стою на перроне московского вокзала и боюсь идти домой. Тут ко мне подошёл наш музыкант, он играл на ударных инструментах. Взял мой чемодан и повёл домой. Когда мама открыла дверь, он сразу же ей выпалил: «Вот ваша дочь. Артисткой она не стала. Но я вам говорю — мы о ней ещё услышим…» Таковы были мои первые гастроли…»

В Москву Пугачёва вернулась в конце года. И 27 декабря написала заявление руководству училища: «Мне был предоставлен академический отпуск ввиду болезни, но, так как я чувствую себя вполне здоровой, прошу дать мне возможность продолжать учёбу».

Вскоре после первых гастролей, в 1966 году, на Аллу Пугачёву обратил внимание редактор популярной воскресной радиопередачи «С добрым утром!» Владимир Трифонов. Он славился тем, что везде и всюду выискивал подающих надежды молодых артистов. Вот и Пугачёву постигла та же участь. Причём напарнику Трифонова Дмитрию Иванову она совершенно не понравилась, а Трифонов сказал, что её ждёт большое будущее. «Ну, ну», — скептически покачал головой Иванов, посчитав увлечение своего напарника очередной блажью. Ближайшее же будущее показало, кто из них прав в этом споре.

Песня, которую Пугачёва спела в «Утре», была все та же «Робот» Мерабова и Танича. За те несколько месяцев, что она её исполняла, Пугачёва настолько срослась с этой песней, что пела её практически на одном дыхании. Вот почему, когда «Робот» в её исполнении прозвучал в эфире, слушатели были в восторге. Как вспоминает М. Танич: «Песня сразу стала популярной. После Аллы её перепела чуть ли не вся женская часть нашей эстрады. „Робота“ исполняли во всех ресторанах, а это всегда было показателем большого успеха…»

Редакцию «Утра» завалили письмами, в которых слушатели восхищались талантом юной певицы и просили продолжить с ней знакомство дальше. Значит, требовалась новая песня. И тут на горизонте Пугачёвой возник начинающий композитор Владимир Шаинский. Он написал песню «Как бы мне влюбиться?», но никак не мог найти под неё исполнителя. Сначала он искал его среди звёзд: Муслима Магомаева, Вадима Мулермана. Но те под разными предлогами отказывались от сотрудничества с нераскрученным автором. Тогда Шаинский стал искать исполнителей среди более молодого поколения, причём представительниц слабого пола. Ему посоветовали Анну Герман. Но та жила в Польше, и выйти на неё у безвестного Шаинского и вовсе не было никаких шансов. Он был уже в отчаянии, когда кто-то из радийных редакторов назвал ему певицу, исполнявшую песню «Робот». «А как её фамилия?» — поинтересовался композитор. «Да зачем вам фамилия — она мало кому известна», — ответили ему. «А все-таки», — не унимался композитор. «Ну, Алла Пугачёва. Легче вам?» Далее послушаем самого композитора: «Через пару дней я зашёл на радио заполнить какие-то документы, и секретарша мне говорит: „Хотите увидеть вашу будущую исполнительницу? Вон в углу за роялем сидит“. Я посмотрел — действительно сидит, разбирает мои ноты и что-то вполголоса напевает. Автор текста толкнул меня в бок: „Ты посмотри, что нам подсунули — да у неё совсем голоса нет…“ — „Ладно, — отвечаю, — посмотрим“.

Потом, конечно же, не выдержал и явился на запись. Притаился, чтобы она меня не увидела. В студию скоро пришла Алла и начала петь. Вот тут я обалдел…»

Обалдел не только Шаинский, но и большинство радиослушателей, которые спустя некоторое время стали свидетелями премьеры этой песни. Спустя несколько дней редакцию «Доброго утра» уже завалили письмами, в которых «Как бы мне влюбиться?» была названа песней месяца. Трифонов ликовал. То же самое и Шаинский, который тут же написал для новоявленной звезды очередную песню — «Не спорь со мной». И она тоже стала победителем того же конкурса — «Песня месяца».

Между тем...

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100

прелюдия.txt · Последние изменения: 2007/11/30 21:36 (внешнее изменение)